Паранойя, параллели. Слева — плакат Экспо в Сиэттле 62 года, справа — Рерих «Гималаи» 33 года. Трогательная общность атмосферы и мягкости и густоты цвета заставляет меня кричать «заговор! гималаи в сиэтле!» и пищать-умиляться.
Варю кофе на подумать. За окном горизонтально летит какой-то джей-морсовский снег, за спиной попугай неистово ебёт зеркальце. Oh, Christmas miracle.
Я, конечно, не успела за год прочитать 200 книг. Сбилась со счёта, начала считать в мегабайтах, снова сбилась со счёта. Заведу тэг «я не успею прочитать 200 книг и за этот год».
С каждым глотком кофе оседает на фарфоровых стенках годовыми кольцами. Кофе семь лет, кофе пора в школу. Снег выпрямился, тихо и медленно падает вертикально. Попугай доволен и спокоен.
У субличностей согласие, между эмпатией и желанием навалять — гармоничный баланс, спится тепло, по утрам легко вставать, и в новом году мне должны разговор на тему «чем я стала охуеннее», наушники и тирамису, а я должна — крышечку от фотоаппарата. Впрочем, в этом году я всё ещё должна пять вопросов, восемь тысяч книжек и купить гирлянду. И если вопросы и гирлянда ещё в моей власти, то с книжками я уже ничего не могу поделать.
Чтобы завуалированно сформулировать всё остальное, мне нужно ещё семь чашек кофе.
поезда не ходят, поезда ползают; поезда пустотелые, в их металлических полостях нет ни внутренностей, ни совести; поезда — электрические угри, выбрасываются на сушу и вьют кольцами гнёзда в гниющих китовых тушах; методично засасывают в вагоны каждого выжившего иону, время под себя подминают, километры перед собой гонят грузной ледниковой мореной, смятой волной с наверху земной пеной: буря в стакане кофе.
переделать бы да продолжить — да влом.
***
Слышала: а) как девочка в сапогах мехом наружу говорила: «а Chanel мне что-то не понравился — запах у него химический»; б) как сосед поёт «c is for cookie, cookie is for c» в течение десять минут без перерыва на выходнуть; в) дивное выражение «рыжая как апокалипсис».
Окей, я посмотрела два гнуснейших фильма, наболела себе голову и замутнила глаза, сплю дома и одна, наелась убогой и тошнотворной информации и жалобно пишу об этом в бложек; хм, что ещё сделать такого, чтобы окончательно испоганить себе ночь? Селёдки, что ли, скушать.
бррр, что за социальная бледная немочь; дикое, яростное до слёз недовольство; последний раз так корчило очень, очень давно, и понятия не имею почему начало корчить снова. эти речи маугли, госссподи, меня же не волки воспитывали. с другой стороны, как бороться с раздражением собой, когда я-таки начинаю играть по правилам — агрх, это какой-то гордиев узел мёбиуса. впрочем, внезапно со мной заговорил голос разума; и я додумаю эту мысль завтра.
мир обрел все три измерения, все шесть чувств; мир выпал из колыбели прокрустовой. впору бежать в поисковое агентство во времени имени марселя пруста, стучать кулаком по скрижалям, сшитым в единую книгу жалоб, причитать: где, где мое время, семь тысяч лет — когда изъеденный молью скелет в шкафу за малый серебряный профит отдал свой череп краеугольным камнем голгофы? найдите мне мое время, безродное и без племени, сбившееся с пути, покрытое тиной, патиной и паутиной, выплакавшее сталактиты соленой водой и растраченное, передуманное, несбывшееся с лихвой. впору бы, впору, но все это дальнее прошлое и нынче совсем ни к чему; за расстояние, не за время сегодня идут на войну, осенив себя патронташем. снисходительным патронажем прорвать дней и часов блокаду (мол, круги часовых стрелок — не круги ада, но круги на воде) и враждовать не с "когда", а лишь с "где" — километры брать мертвыми или живыми, метры же капитулируют сами, черт с ними. впрочем, и эти войны — не длиннее шести дней; на седьмой между двух огней висит белый флаг смирно, на седьмой создается мир, полный котят, котята хотят молока, на ручки и спать на солнцем нагретой танковой броне. из морей на луне льется на землю свет, мириады котят урчат. ни расстояния, ни времени — нет.
думаю, как бы это так за два дня научить попугая кукарекать в семь часов. а то внешний будильник я выключаю спросонья одной левой, внутренний не проснется пока не убьет всех, за кем гнался во сне (а это could take a while, а то и whale, как говорится), а запасной внешний будильник в лице матери уезжает тыкать пальцем в здания и восклицать: "о, гауди!" так что либо я пять дней на работу прихожу на три часа позже, либо попугай в костюме петуха начинает приносить пользу и причинять выгоду. не все же ему зеркало обесчещивать.
или эхо запаха моего, отражённого от тебя; или сам твой запах — не отпускают. время плющем в камень врастает, время застыло в скрижалях, дольменах, в великих раскосых стенах. время пульсирует в венах медленно, монотонно. секунды мощностью в двадцать одну килотонну врезаются в бетонные литосферные плиты, бередят земную кору. дни монолитно тонут, идут ко дну.
но всё же весенне-синее небо — огромный прозрачный город, самолётной колеёй пополам вспорот, зеркало запотевшего нижнего мира; облака из промышленных масштабов зефира — безмятежные гигантские скаты, волочащие за хвостами ленивые грозовые раскаты; а город внизу в асфальтовой паутине работает на никотине, кофе и керосине, и в тонком осеннем свете ещё можно согреться; и в воздухе висит золотистая взвесь специй — или это снова твой запах тихо плывёт за мной чтобы накрыть с головой.
Определила наконец, чем меня одновременно завораживает и бесит Стивен Кинг. Его дивный и бесхитростный приём: взять обычного человека (обычного обычного, а не обычного да с взломанным генетическим кодом), за пять страниц заставить ему сочувствовать — ну, родители умерли в детстве, с женой контрастная война, и кажется, что вот-вот всё начнёт медленно ползти на свет в конце туннеля, но мы-то знаем, что ахахахахаха ничего этого не будет ахахахаха!!!11 — и вбросить в плохое. В плохое невероятное, которое тем не менее происходит. Ему нет объяснения, что характерно, да и никто не ищет — несколько заняты подсчётом трупов и безумием. Потом все окончательно умирают. Занавес, свет в зал.
*** Или вот чью ногу мне нужно укусить, чтобы пересняли «Оно»? Это, по-моему, единственный случай, когда дикие спецэффекты нынешнего кино были бы к месту. Начала думать о том, кто бы кого сыграл, но как запнулась о лысину Билла Денбро Брюсом Уиллисом, так упала и на том лежу и чёрта с два меня кто сгонит. Дальше ползти боюсь, потому что на горизонте маячит Беверли Марш в костюме Сигурни Уивер. А, хаха, ха, хааа.
на самом деле мне присущ дар речи. и способность логически мыслить. и витиевато рассуждать о разном я тоже могу, и спорить и ругаться и прочие разговорные навыки. я просто нынче забываю об этом обо всем. ну как-то вот так оно само получается. здороваться не успеваю с людьми, прощаться тоже. ай-яй, ой-вэй. даже нет охоты в рубенсовких тонах расписать, как я в озеро давеча падала. тона рубенсовские, краски куинджи, кррррасота. зато хорошо мне, полубеспокойно хорошо. на дуле китайского танка висят красные бумажные фонарики, как-то так. а про озеро я потом поведаю. дождусь, пока синяки зеленеть начнут, хехе.
Скоро я верну себе способность высказывать мысли; пока же над югославским математиком, отвечающим за логику и прочие выдержанные плюшки, одерживает победу какой-то незнакомый мне внутренний персонаж — судя по всему, человек-дятел. Да, да, такое тоже бывает. Я в китайском танке, я спокоен, я в китайском танке. А вообще всё хорошо. Ей-богу.
гул, грохот; будто молотком от роке кто-то большой, но не злой, бьёт по стенам, сплетающимся варикозным венам — обойным узорам; гул, тишина; мир морем шипит в ушах, накатывает неспеша и сходит на нет. горгульей на парапет забравшись, следить, как средневековый туман гложет башни, шпили, крыши, стекает по стенам вниз, съедает каменных святых — по одному, съедает крыс и чуму — или на выдохе вселенной — у выхода из метро — поставить робко поодаль людского потока коробку, написать на картонке «отдам на поруки котёнка в хорошие руки»; залезть в коробку, урчать и клянчить молока с кофе; три вопросительных знака и профит профит, ну да; а пока на выдохе вселенной темно и сыро, в картонных стенах — рваные дыры, дно коробки глубокое, как у колодца, на дне коробки бьётся в картон вода — или на стыке дней ехать домой по хлебной дорожке из жёлтых огней, тонуть в постороннем перегаре, думать: я в танке, я в шлеме, я юрий гагарин, я суров и спокоен, как чёрное море, утонувшее в балтийском; и тут же — горе! женским! чужим! каблуком! стигмат как же больно оттиснуть! со слоновьей душой раздавить и танк, и шлем, и ногу; и что же я теперь буду делать на одних гусеницах, без пальца ноги и без кислорода? — смеяться — или делать глупое, взращивать мании, впасть в цикл пяти физических состояний: газ-вода-лёд (или наоборот), плазма и «где взять мозгииии» (в своей стойкости — алмазное); корчиться, сгинуть впотьмах; яростно улыбаться, искать рифму к «ааа, ааа-ааааагрх», молчать глубоководной, нелепой рыбой — и всё, всё от неумения говорить спасибо
Левое плечо ведёт себя так, словно ангел над ним разжирел от вялого образа жизни и грузно сидит горгульей, потому что крылья, прозрачные, как у стрекозы, не держат; чёрт на правом плече лёгок, весел, прыток, ну хоть кто-то бодр. Хочется писать письма живым людям. Всё проторено, вытоптано как деревенская дорога, как колея на улицах вулканических городов. Интересно, могу ли я подать на развод с собой.
Пиздец котёнку на самом деле наступил ещё тогда, когда решили Звёздные Войны сделать в три-дэ. А сейчас котёнку просто филигранно. Потому что мало того, что по твиттеру shit my dad says сняли мини-сериал (сериал по твиттеру, божемой, божемой, галактика в опасности), так главную роль в нём играет Уильям Шетнер. Уильям мать его Шетнер. Шетнер мать его Джеймс Кирк. Ну как-то так:
Пилот на торрентах, если чо. Пилот не особо бомба, но Шетнер неожиданно боевой.